Папа бьет сына

«Отец бил меня так, словно из него выходила боль». Саша носил маму на руках, а потом усыновил брата

Папа бьет сына

Саше 26 лет, он живет в Санкт-Петербурге и мечтает рисовать, писать книги, вернуться к танцам. С четвертого класса он занимался ими профессионально. Он хочет путешествовать, увидеть океан и еще много о чем мечтает. Но когда от рака в 38 лет умирает мама, а у отца — алкоголизм, ты становишься опекуном своего младшего брата. А на мечты и их исполнение времени не остается. 

Я прошу Сашу описать отца — так, как он его себе представляет. Не своего. О своем он уже столько рассказал, что сил больше нет слушать. В ответ мой собеседник говорит, что отец — это сильный, уверенный мужчина, рядом с которым чувствуешь себя тоже уверенно. И ни слова не говорит о том, что отец должен быть любящим. Такого опыта в жизни Саши не было.

В шесть лет пьяный отец учил Сашу алфавиту. Он был сообразительный мальчик, но почему-то ему не давалась буква «Б», все время вылетала из головы.

В тот раз отец, видимо, решил, что вдалбливать ребенку знания нужно в буквальном смысле слова, и стал бить сына ладонью по затылку. Когда закончил, отвел Сашу в ванную. Мальчик стоял там и плакал, и думал — какой же он глупый.

И продолжал сам себя бить по голове, точнее, биться головой о батарею, рядом с которой стоял. И снова и снова повторял букву «Б», чтобы запомнить. 

Когда Саше было лет 12, он принес в дневнике замечание по поведению. Отец приказал сыну лечь на пол, зажал его голову между ног и бил ремнем по голой спине. С остервенением.

«Так, словно из него самого что-то выходило, — вспоминает молодой человек. — Наверное, что-то, что причиняло ему самому боль».

К тому времени мальчик уже научился сдерживать слезы и просто молчать, потому что его плач раздражал отца. 

А еще через два года Саша научился не чувствовать боль. Однажды родителям позвонили из школы и сказали, что их сын сегодня не был на уроках. Отец взял ремень и пряжкой стал бить подростка по всему телу.

Саша закрывал голову руками. Он понимал, что нужно просто терпеть, не злиться, не кричать, не пытаться защищаться. Главное, ничего не чувствовать. Просто напрячься всем телом и терпеть, пока это не закончится.

 

Отец Саши пил, запойно. Жили они в одной комнате в двухкомнатной квартире в Санкт-Петербурге. Папа, мама, Саша и его младший брат Илья — между мальчиками была разница в пять лет. В другой комнате жила сестра мамы со своей семьей. 

«Я боялся отца»

В какой-то момент это закончилось. Мама Саши, наконец, смогла сказать своему мужу, чтобы он ушел. Мальчики не знали, почему она не сделала это раньше, почему вместо того, чтобы защищать детей, когда отец их жестоко наказывал, впадала в оцепенение. Точно так же в оцепенение впадал Саша, когда отец заламывал маме руки, слава Богу, не бил. 

— Я знал, что не справлюсь с ним, он просто брал меня и отшвыривал, — вспоминает Саша.

— Поначалу я пытался, а потом просто стоял в оцепенении, переживал за маму и не знал, что делать. Я боялся отца.

Когда они остались втроем — Саше было 17 лет — казалось, что теперь начнется новая жизнь. Но мама Саши заболела раком. Точнее, оказалось, что она уже болела им какое-то время — врачи сказали, что опухоль неоперабельна. Ей сделали химиотерапию и две лучевых.

Она болела около двух лет. Начались осложнения. 

— Второй год был особенно тяжелый, — рассказывает Саша. — Помню, я пошел забирать документы, когда маме вместо второй группы инвалидности дали первую. Мы с мамой знали, что есть эти три категории, но особо в них не ориентировались. И когда ей присвоили первую группу, обрадовались, перепутали ее с третьей, думали, что все налаживается. Оказалось, что это не так.

Саша старался ухаживать за мамой сам. Отец бывал с ними, но редко. Тетя особо не помогала, но Саша и не думал о том, чтобы просить у кого-то помощи. Однажды он по наитию, как сам говорит, не поехал в колледж и остался дома, мама начала задыхаться, у нее к этому моменту уже были метастазы в легких. Он вызвал скорую. 

— Медработники пытались спустить маму на руках, лифт не работал, спуститься самостоятельно она не могла, — вспоминает Саша.

— Я сказал, что ее нужно взять и нести определенным образом, у нее был катетер для мочеиспускания. Они ответили, что знают лучше. Но она стала кричать от боли, когда ее подняли.

Мама в последнее время очень сильно кричала от боли… Тогда я сам взял ее на руки и спустился. Она крепко обнимала меня.

Мама напоминала беззащитного ребенка

К концу второго года Саша часто носил ее на руках. С короткими волосами она напоминала ему ребенка, маленького, тоненького, беззащитного. При этом духовно и ментально она росла, считает Саша.

Стала много читать, узнавать что-то новое, вести дневник. Саша говорит, что никогда не знал ее так близко, как в последние два года. Она стала внутренне более свободной, стала много понимать про себя.

 

Они о многом тогда разговаривали с Сашей, а еще мечтали. 

— Она, бывало, говорила, а я просто слушал, — делится молодой человек. — Рассказывала, что она хочет новых отношений, хочет видеть рядом с собой сильного, уверенного мужчину, хочет, наконец, выйти замуж. С папой они ведь не были расписаны. Мечтала путешествовать и освоить новую профессию. Она даже хотела еще ребенка, спрашивала нас с Ильей, кого бы мы хотели, мальчика или девочку.

До этого мама была просто мамой, — продолжает Саша, — а теперь она серьезно нуждалась в заботе другого человека, и этим человеком стал я. При этом она была невероятно мужественной и многое все же старалась делать самостоятельно.

Мамы Саши не стало в феврале 2013 года. И тогда снова появился отец, переехал жить к мальчикам. 

Саша вспоминает, что в начале лечения мамы он еще возил ее на химиотерапию, они ездили все вместе. Потом стал появляться все реже. Пару раз навещал в хосписе, куда ее положили. Она ушла оттуда сама. Сказала, невозможно видеть, как часто одни люди сменяют других. 

— Но у меня не было ощущения, что папа был вместе со мной, вместе с нами, — говорит Саша. — Мы просили его о помощи просто потому, что у него была машина. Никакой моральной поддержки я от него не чувствовал. 

Одну ситуацию Саша до сих пор не может отпустить. На втором году болезни мама Саши ездила к мануальному терапевту. Она уже с трудом ходила — сильно отекали ноги — передвигалась с помощью ходунков.

К терапевту нужно было ехать в центр города, мама Саши ездила на метро, на дорогу уходило более часа. А он после учебы приезжал туда и встречал ее, они отправлялись на процедуры, а после ехали домой.

 

— Это просто ужас, — вспоминает он сейчас. — Нужно было требовать, чтобы отец возил ее на машине. Или вызывать такси. Ничего сложного, ведь процедуры были только раз в неделю.

После смерти матери отец вернулся к ним просто потому, что ему было плохо и одиноко, думает Саша. Хотя сыновьям от его возвращения лучше не стало, скорее наоборот. Он по-прежнему мог уйти в запой на долгое время и вести себя как раньше. Смерть матери его сыновей ни на что не повлияла. 

— За то время, как папа начал жить отдельно от нас, мне словно стало легче, свободней дышать, я о нем совсем не думал, — объясняет Саша.

— А когда он вернулся, я опять все время должен был быть начеку. В стойке, если проводить аналогию с боксом.

Никогда не ощущал себя рядом с ним расслабленно.

Илье, Сашиному брату, в это время было 13 лет. Его классная руководительница по совместительству была социальным педагогом.

В какой-то момент она заподозрила неладное — отец Ильи вообще не появлялся в школе, не интересовался делами младшего сына. И она написала заявление в органы опеки. В этом приняла участие подруга мамы.

К этому моменту Сашу отчислили из колледжа, ему грозила армия. С кем бы тогда остался Илья?

Органы опеки и попечительства нагрянули неожиданно. 

— Отец выглядел отвратительно, в доме свинарник, — вспоминает Саша. 

В конце концов мужчину лишили родительских прав. Это произошло в 2014 году, Саше было 20 лет, он стал опекуном своего брата, которому было на тот момент 15 лет.

Как в 20 лет заменить брату родителей

Саша говорит, что всегда любил брата, тем более сейчас, когда они остались вдвоем. 

— Я не чувствовал, что заменяю ему родителей. Просто брат, старший. В это время разница в возрасте ощутима, — объясняет он. 

И все-таки формальный статус опекуна внес определенные коррективы в их отношения. Однажды Илья попытался вынести из спортивного магазина какие-то вещи. Его поймали, отвели в отделение. Александр приехал за ним. В полиции не удивились, что за подростком приехали не родители, а старший брат, их уже ввел в курс дела Илья. 

Когда появился Александр, ему стали намекать на то, что лучше бы как-то решить этот вопрос, не выходя из комнаты, иначе информация может попасть в органы опеки, где могут решить, что молодой человек не справляется со своими обязанностями, и Илью могут направить в детский дом. 

— Но я-то знал, что для того, чтобы завести административное дело, нужно, чтобы украденное тянуло на определенную сумму, вроде бы тысячу рублей, а Илья пытался вынести какие-то дешевые безделушки, — сказал Саша. 

Они благополучно покинули отделение, но Саша еще раз объяснил Илье, что такие поступки могут на самом деле привести к тому, что подросток окажется в детском доме. Это не повторялось.

Но Илья был подростком, Саше так же, как и любому родителю, приходилось просить его убирать вещи на место, а не разбрасывать там, где хочется, напоминать сходить в магазин, просить убирать комнату время от времени. 

— Иногда я шел с работы, звонил ему и просил сварить макароны, — вспоминает Саша. — «Сделай, как я люблю, ты же знаешь». И он делал. 

После девятого класса Илья поступал в колледж, Саша выбирал вместе с ним учебное заведение, и потом, когда нужно было участие родителей, выполнял эту роль в качестве опекуна с формальной точки зрения, любящего старшего брата — по сути.

— Не то что я перенес на него любовь, когда мамы не стало, — объясняет Александр. — Я всегда его любил и сейчас очень люблю. 

Семейное дело

Сейчас Саше 26 лет. Уже год он работает с отцом бок о бок. Они ремонтируют машины в собственном автосервисе. Уже полтора года отец Саши не пьет, у него есть дочь, новая семья. Илья живет отдельно, Саша тоже. 

— Сейчас у нас совершенно другие отношения прежде всего потому, что я иначе его воспринимаю, — рассказывает Саша. — Я давно не ребенок, давно чувствую себя независимым от него, прежде всего эмоционально. Могу вступить с ним в конфликт. Я и раньше пытался это делать, но тогда меня отбрасывало в детство, и я не мог противостоять его напору.

Изменился ли отец? Многое в его поведении осталось тем же. И Саше по-прежнему каждый день нужно быть начеку.

— За все это время я прожил разные отношения с ним. Я теперь могу выставлять границы, могу говорить обо всем, о чем мне нужно сказать. В отношениях с самим собой я становлюсь свободнее, поэтому в отношениях с ним и с другими чувствую себя так же. 

Но назвать такое общение удовольствием Саша не может. Первый раз он попытался работать вместе с отцом в 2015 году. После того, как в 2013-м его отчислили из колледжа (в этом же году умерла мама), он метался в поисках работы, находил, терпел неудачи.

Наконец решился идти к отцу. Дело еще в том, что отец сам звал Сашу в автосервис, это семейное дело. Уходя в запои, отец не справлялся с бизнесом и тут снова возлагал надежды и ответственность на молодого человека.

Саша сделал попытку помочь и себе, и отцу, и делу, но продержался два года и ушел. 

После работы с психотерапевтом Саша снова вернулся к отцу в конце 2018 года. 

— Когда его лишили родительских прав, он напоминал мне обиженного ребенка, — делится Александр.

— Пытался уколоть, язвил, словно не осознавал ситуацию. Я не чувствовал себя рядом с ним как со взрослым человеком.

Взрослым теперь стал Саша. При этом он не пытается своего отца перевоспитать, а просто находится рядом. 

— Я знаю, где он «проваливается», — объясняет молодой человек. — Если раньше он уходил от ответственности, мог бездумно выплескивать свои эмоции и я как зависимый человек брал его внутреннюю работу на себя, то сейчас я говорю: «Нет. Ты занимаешься этим сам». И ему некуда деваться, приходится взрослеть.

Саша говорит, что исцеляется сам и неосознанно исцеляет его. 

Если бы у Саши не было этого семейного дела, которое обеспечивает ему заработок, но заставляет ежедневно находиться рядом с отцом, возможно, он был бы и рад работать в другом месте. 

— Но с другой стороны, во мне столько невыраженного гнева еще, столько непроработанного, связанного с отцом. А еще я понимаю, что в глубине души люблю его, — размышляет Александр. — Не хочу, грубо говоря, уехать и забыть, не хочу, чтобы это оставалось на душе грузом. 

Приходя каждый день на работу, Саша работает в две смены — над автомобилями и отношениями с отцом. Упорно трудится, чтобы заработать себе на отпуск — отправиться в путешествие, вернуться к танцам, увидеть океан. Главное, со спокойной душой и мирным сердцем. 

Источник: https://www.pravmir.ru/otecz-bil-menya-tak-slovno-iz-nego-vyhodila-bol-sasha-nosil-mamu-na-rukah-a-potom-usynovil-brata/

Бить или не бить: ответственность родителей за избиение детей

Папа бьет сына

Дать оплеуху, поставить в угол «на гречку» или дать ремня – старинные методы воспитания, которые повсеместно используются родителями и по сей день. Физические меры воспитания во многих семьях считаются чем-то вроде нормы: «а что здесь такого, мне ремня давали и все со мной нормально».

Вместе с тем, все чаще в СМИ, в телевизионных новостях мы видим сюжеты, где рассказывается о горе-родителях, которые такими методами воспитания калечат, а то и убивают своих детей.

Закон в таких случаях не однозначен, ведь по уже принятой декриминализации за побои в семье уже не грозит уголовная ответственность – такую особу притягивают к административной ответственности:

«Если факт физического воздействия на ребенка, который не повлек ухудшение здоровья, зафиксирован повторно, и этому есть свидетели, родители (или его официальные представители) будут привлечены к административной ответственности»

В этом случае закон предполагает штраф в размере до 30 000 рублей, административный арест на срок до 30 дней или общественные работы.

Несколько неоднозначный момент есть в такой трактовке физического воздействия на ребенка: при отсутствии ухудшения физического здоровья. То есть, если после регулярного «ремня по попе» ребенок не стал инвалидом, родители ответственности как таковой за это нести не будут.

Последствия даже одного удара для ребенка зачастую становятся причинами следующего:

  • Ребенок не слушает родителей, а боится. Поэтому нет никакого понимания, начинается страх перед своими проступками, скрывание информации, вранье, дабы взрослые не узнали и не наказали.
  • Ребенок становится замкнутым, агрессивным, принимает модель поведения «любую проблему можно решить кулаками» к окружающим.

Избиение ребенка – это не только негативное физическое воздействие, но психологическая травма, которая может стать причиной довольно серьезных проблем во взрослой жизни.

Причины и мотивы: почему родители бьют детей?

Самое частое, что можно услышать от таких родителей, это: «меня так в детстве воспитывали». Как бы парадоксально это не звучало, но у многих это уже некая семейная традиция – передавать по наследству такие методы воспитания ребенка.

На самом деле причина в другом: мать или отец просто недостаточно компетентны в воспитании, у них нет способности нормально договориться с ребенком и решить проблему, а применение силы — это то, где много ума не надо – за то ребенок сразу поймет и больше делать так не будет. Но, родитель в этом случае не задумывается о том, почему не будет (если так) – ребенок не поймет свой проступок, а просто будет боятся. И о воспитании в таком случае речь не идет вовсе.

Применение физического насилия к детям младшего дошкольного и школьного возраста происходит намного чаще, чем к более старшим.

Обусловлено это тем, что в таком возрасте ребенок вряд ли пожалуется кому-то из посторонних взрослых и родителям, естественно, за это ничего не будет.

Синяки и ссадины же можно легко списать на то, что ребенок сам упал, сам подрался, получил повреждения во время игры на улице и так далее.

Есть вопрос к юристу? Спросите прямо сейчас, позвоните и получите бесплатную консультацию от ведущих юристов вашего города. Мы ответим на ваши вопросы быстро и постараемся помочь именно с вашим конкретным случаем.

Телефон в Москве и Московской области:
+7 (495) 266-02-45

Телефон в Санкт-Петербурге и Ленинградская области:
+7 (812) 603-78-25

Бесплатная горячая линия по всей России:
8 (800) 301-39-20

В школьном возрасте ребенок часто уже осознает, что есть у кого попросить защиты. Кроме того, на наличие телесных повреждений могут обратить внимание и взрослые: учителя, родители других детей, да и сами одноклассники могут рассказать об этом своим родителям или педагогам.

Право на защиту

Ребенок любого возраста имеет право на защиту. Подать заявление в полицию и орган опеки и попечительства о том, что к ребенку применяют недопустимые меры воспитания, могут:

  • педагоги: учителя в школе и внешкольных образовательных учреждениях, воспитатели в детских садах;
  • случайные свидетели;
  • соседи;
  • работники социальных служб.

Любой гражданин, который стал свидетелем избиения ребенка имеет полное право заявить об этом в компетентные органы.

Что грозит за избиение?

Если факт рукоприкладства, но без ущерба здоровью ребенка, зафиксирован впервые, то вполне вероятно, что родители отделаются просто профилактической беседой. Повторное преступление такого характера и тем более со свидетелями, уже грозит административной ответственностью:

  • штраф в размере до 30 000 рублей;
  • общественные работы;
  • административный арест.

Если побои носят характер систематических, у ребенка остаются следы на теле, то говорить уже нужно об уголовном преступлении.

Кроме всего этого, к работе привлекаются и органы опеки и попечительства: такую семью обязательно нужно ставить на учет и контролировать все, что там происходит. Вполне вероятно, что дело может дойти до лишения родительских прав или изъятия детей из семьи на время – пока родители не перевоспитаются.

Законодательная база: об уголовном преступлении

Так, избиение ребенка родителем может рассматриваться как уголовное преступление по таким статьям:

  • статья 112 УК РФ – до 5 лет лишения свободы, если побои были нанесены малолетнему или несовершеннолетнему ребенку;
  • статья 116 УК РФ – нанесение побоев с тяжкими телесными повреждениями;
  • статья 117 УК РФ – нанесение систематических побоев ребенку.

Тяжкие телесные повреждения ребенку могут привести и к 10 годам лишения свободы. А факт наличия того, что такие меры предпринимает родитель, только усугубляют положение последнего.

Помимо того, что родитель может быть привлечен за нанесение побоев, также дополнительно будет вменяться наказание по статье за жестокое обращение с детьми (статья 156 УК РФ).

Куда обращаться?

Если вы стали свидетелем того, что ребенка избивают, и тем более делают это систематически, нужно незамедлительно обращаться в:

  • территориальное отделение полиции;
  • инспекцию по делам несовершеннолетних;
  • социальную службу;
  • орган опеки и попечительства.

Довольно часто кроме побоев в семье присутствует и другое негативное воздействие на ребенка: моральное, материальное, и даже сексуальное.

Избиение детей родителями часто проходит на фоне антисоциального образа жизни последних: пьянство, употребление наркотических веществ, бродяжничество и мошенничество. Поэтому, оставлять без внимания такие действия нельзя.

Родителям, которые занимаются рукоприкладством, нужно осознать следующее: ребенок не является вещью и собственностью и, вне зависимости от его возраста, к нему нужно относится с уважением.

Источник: https://ruadvocate.ru/vidy-prestuplenij/bit-ili-ne-bit-otvetstvennost-roditelej-za-izbienie-detej/

«Если бить ребенка „в целях воспитания“, он рискует стать зависимым в 30 лет». Разговор о неочевидном насилии

Папа бьет сына

Разговоры о насилии в семье вызывают у многих наших читателей то ли зевок скуки, то ли приступ гнева: «Нет такого в нашем оазисе стабильности и не будет! Все это вы, журналисты, выдумываете!» Что ж, бороться с отрицанием бесполезно.

Давайте лучше переключим фокус внимания с непосредственных участников насилия — мужчины и женщины — на беспомощных свидетелей — детей.

Что происходит с ребенком, который видит, как его отец хочет ударить мать? Можно ли говорить о психологическом преступлении, если мужчина проверяет все мейлы жены или тратит ее деньги? О насилии очевидном и не очень — пятничный «Неформат» с авторитетным французским психологом Карен Садле.

Карен Садле — психолог, использует в своей работе эклектический подход: смесь психодинамической, когнитивной и системной терапии. Соавтор книг «Ребенок перед насилием в паре», «Насилие в паре: вызовы и родительство», «Насилие в паре: право защищаться». Начинала свою психотерапевтическую практику с непростых тем: работала с детьми, пережившими травму инцеста и войну.

«Многие клиенты рассказывали мне о насилии в семье. „Нет, это не касается ребенка, это проблемы исключительно мамы и папы“, — была убеждена я. Но исследования показали: неправда. Насилие в отношении женщины всегда затрагивает и ребенка». Так Карен стала специалистом в области психологической помощи детям, пострадавшим от насилия в семье. Живет в Париже. Замужем.

Мама троих детей.

— Как вы работаете с маленькими пациентами? На терапию к вам приходит один ребенок или вся семья?

— Нет, когда произошло насилие, нельзя работать вместе с ребенком и агрессором. Точно так же, как нельзя, например, работать вместе с дочерью и отцом, если в семье произошел инцест. Поэтому я провожу терапевтические сессии либо только с ребенком, либо с ребенком и мамой.

В очень редких случаях — с ребенком и папой, — но только если папа признает: «Да, это было насилие, да, я — агрессор». Но всего 30% агрессоров соглашаются и рассказывают правду. Остальные 70% утверждают, что ребенок и мама сами виноваты, либо считают себя выше закона.

Многие думают, что дети не знают о насилии в паре. Но статистика говорит, что не менее 80% детей либо видят, либо слышат эпизоды насилия. Часто у них появляется страх, что агрессор убьет партнера.

Это вообще самая большая травма для ребенка — он начинает бояться смерти одного из родителей. Например, с тревогой ждет возвращения мамы с работы: не погибла ли она в теракте, во время взрыва, в автоаварии и т. д.

Постоянный страх причиняет ребенку большие страдания.

Причем хуже всего, что один из родителей на глазах ребенка «убивает» другого. Есть много исследований, которые говорят: для детской психики нахождение в стране, где идет война, равноценно жизни в семье, где родители воюют между собой. Ребенок не знает, когда произойдет очередной акт насилия. Ему нужно быть готовым всегда.

— Каковы последствия для психики ребенка? У него нарушается чувство безопасности?

— Да. 60% детей, переживших насилие или бывших его свидетелями, испытывают посттравматический стресс — точно так же, как и люди, пережившие войну или изнасилование. К этому добавляются психосоматические проблемы: постоянные боли в животе, мигрени.

При этом физически никакой болезни нет. У таких детей мышцы очень напряжены, поэтому начинаются боли. С восьми месяцев уровень гормонов стресса (адреналина и кортизола) в крови постоянно повышен.

Это означает, что дети перманентно находятся в ситуации стресса.

— Представим, что ребенок видел, как отец бил его мать, когда ему было шесть или, скажем, десять лет. Что станет с ним в будущем?

— Если мать рассталась с отцом-агрессором и придерживается принципа регулярности, это помогает ребенку чувствовать себя в безопасности. Что я имею в виду под регулярностью? Небольшой пример.

Допустим, я купаю своих детей, а муж спрашивает: «Карен, где сыр?» Я ему кричу из ванной: «В шкафу!» А он не может найти и злится. Если муж не жесток ко мне, то я скажу: «Подожди, пока я докупаю детей.

Тогда найду тебе сыр».

А если он агрессор (а мы знаем, что агрессоры не умеют терпеть, у них маленький порог терпения), то я вынуждена в страхе все бросить, прекратить купание детей и бежать за сыром. Так исчезает регулярность в детских ритуалах: купании, прогулке, чтении и т. д.

Многие мои маленькие пациенты рассказывают, что после развода родителей регулярности в их жизни стало больше: у мамы появилось достаточно времени, и она может до конца доделать то, что планировала. Заниматься уроками вместе с ребенком, ужинать дома в спокойной обстановке — это и есть регулярность.

Если окружение разведенной женщины помогает ей в том, чтобы агрессор не мог внезапно ворваться, появиться на пороге, это тоже положительно сказывается на ребенке. Дает ощущение безопасности.

При таких условиях, когда все стрессы остались в прошлом, можно спокойно работать с ребенком.

Но. Во Франции есть такая проблема: когда пара разводится, суд может постановить, что дети одну неделю будут жить с мамой, другую — с папой, и так все время — по очереди у каждого родителя. Или дети, например, должны проводить у отца каждые вторые выходные.

Отец-агрессор может быть очень жестоким к матери, когда забирает детей. Либо может задавать ребенку много вопросов вроде «А где вы с мамой живете?», «Есть у нее новый парень?», «Во сколько она возвращается домой?».

Эти вопросы ставят ребенка в ужасное положение, потому что он не знает, что отвечать.

Поэтому мы хотим, чтобы законодательство было изменено. Например, логичным будет избегать встречи бывших супругов при передаче детей. Допустим, мама отведет детей в пятницу с утра в школу, а после уроков их заберет отец и привезет обратно в школу в понедельник утром. Если отец будет задавать много вопросов, нужно, чтобы с ними был третий человек.

— И при соблюдении всех этих условий можно сказать, что травма исчезнет? Ребенок забудет, как отец бил мать?

— Нет, это не исчезает. Это как диабет — на всю жизнь. Просто у ребенка появится много шансов жить с этим и понимать, как заботиться о себе во взрослом возрасте.

Но есть ведь и второй вариант — когда мама не уходит от агрессора, остается с папой.

Тогда ребенок, вырастая, будет повторять дома или на работе те схемы, которые использовали родители: либо в положении агрессора, сверху, либо в положении снизу — бояться сказать, что он думает, быть вечной жертвой и т. д.

Можно предположить, что люди, которые совершили множественные убийства, теракты, с большой долей вероятности пережили насилие либо были его свидетелями в детстве. И они повторяют это.

У детей в ситуации насилия есть свои роли в семье. Агрессор-отец, например, может сказать сыну: «Если ты будешь следить за мамой и докладывать мне обо всем, что она делает, я дам тебе подарок». Или: «Если ты ударишь маму, я не стану бить тебя». Это ужасный выбор. Около 40% детей — свидетелей насилия сами страдают от насилия.

Дети, которые занимают в семье позицию снизу, обычно смешные, забавные, пытаются переключить внимание отца на себя, чтобы он не причинил боль маме.

Они не станут говорить папе: «Это не хорошо, что ты сейчас бьешь маму, это не круто!», а попытаются спасти маму по-своему: «О, сейчас я тебе спою песенку, папа, я тебя рассмешу» или «Я получил хорошую оценку в школе, вот, смотри».

Эти дети думают, что если проследят за эмоциями отца, то мама будет в безопасности. Так они пытаются занять роль взрослого в семье, чтобы спасти мать. Берут всю агрессию на себя.

— Что происходит с ребенком в тот момент, когда он видит, как отец бьет мать? 

— В этот момент у ребенка увеличивается количество адреналина и кортизола в крови. Может быть три реакции: ребенок убегает (возможно, из дома), хочет бороться (становится между родителями или бьет папу и кричит на него, чтобы тот перестал) или замирает.

Но в любом из трех вариантов он почувствует вину: «Я сбежал», «Я не смог остановить отца», «Я даже не смог пошевелиться». Чувство вины усугубляется тем, что в 75% случаев насилие в семье начинается из-за вопросов, которые касаются ребенка, а не самих родителей.

Мальчик или девочка будет думать: «Да, это все из-за меня, потому что я хотел/хотела мороженое; шумно себя вел/вела; лег/легла спать на 15 минут позже».

— В Беларуси многие отцы считают нормальным бить своих детей «в целях воспитания». Что вы думаете об этом?

— Нет, нет, нет! Это никак не поможет правильному воспитанию, а только создаст ситуацию стресса. Если бить ребенка, у него постоянно будет высокий уровень гормонов стресса, и когда ему исполнится 30 лет, он рискует заболеть диабетом или иметь проблемы с сердцем. А еще такой ребенок рискует стать зависимым от наркотиков.

— В психологии есть такое понятие — «созависимость». С точки зрения семейной системы все, что происходит между мужчиной, женщиной и ребенком, — взаимосвязано. Как определить психологическое понятие «созависимости» в контексте насилия и при этом не заниматься обвинением жертвы?

— Это хороший вопрос. Обычно мы говорим про «созависимость» в контексте алкоголизма. Но. В этой ситуации один из партнеров может сказать: «Извини, ты слишком много пьешь, я так больше не могу, я ухожу». Развернется и уйдет. Оставшийся скажет: «Ну и черт с тобой!» — и продолжит пить в одиночку. А вот в случае насилия мужчина-агрессор не потерпит, если жена захочет жить своей жизнью.

Агрессор, в отличие от алкоголика, не согласен «пить в одиночку». Ему нужна власть.

Сходство лишь в одном. Если человек осознал, что у него алкогольная зависимость, и решил бросить пить, то ему никогда в жизни больше нельзя брать в рот ни капли спиртного, даже заходить в бары. Так и женщине, которая решила выйти из отношений с насильником, нужно бросить все имущество, квартиру — и бежать, бежать, чтобы никогда больше не встретиться с этим мужчиной.

Потому что если выгнать агрессора, а самой продолжать жить в той же квартире, то есть большой шанс, что он вернется с угрозами. Женщина должна решить, что ей важнее: остаться дома или уехать в безопасное место.

Я знаю ситуацию, когда женщина осталась дома, а мужчину посадили в тюрьму, но он все равно смог контролировать жизнь жены: семья и друзья заключенного следили за ней.

— Получается, поведением агрессора руководит жажда власти. Почему власть так важна для него?

— Возможно, он пережил опыт насилия в детстве и повторяет его в своем браке. И тогда для него иметь власть и контроль — это единственная возможность чувствовать себя в безопасности. Либо это вопрос культуры, менталитета. В некоторых странах мужчина испытывает стыд: считается позорной ситуация, когда у тебя нет власти над женщиной.

— Что еще можно назвать насилием в семье, кроме непосредственного физического удара?

— В первую очередь это психологическое насилие — когда для агрессора все, что делает другой человек, — плохо. Например, женщина надела красное платье. А мужчина говорит: «Я хочу, чтобы ты сегодня надела синее».

Сюда же — парадоксальная коммуникация. Например, он говорит: «Я больше яйца есть не могу, я хочу мясо». И на следующий день она приготовит на обед мясо, а он скажет: «Зачем ты мясо приготовила?! Да ты сумасшедшая! Ты же знаешь, что я люблю яйца!» То есть все, что она делает — это плохо.

Затем словесное насилие: «Ты толстая!», «Ты су**!»

Когда рядом есть дети, которые слышат, что все, что делает мама — это плохо, что она «су**», то они перестают ее слушаться.

Кроме того, существует экономическое насилие. Это когда мужчина полностью контролирует все финансы. Либо оба в паре работают, но он все равно контролирует деньги. Либо она работает, платит за квартиру и т. д.

, а он — нет, но берет ее деньги себе. В богатых парах бывает так, что оба работают, но женщина тратит деньги на то, чтобы купить еду, заплатить за квартиру, а мужчина — покупает дома и т. д.

Потом при разводе у мужчины много всего, а у женщины — ноль.

Сексуальное насилие — это когда муж считает, что жена должна всегда хотеть с ним секса. Ей нельзя быть уставшей или хотеть спать.

С чем еще я сталкивалась в практике своих клиенток? Мужчины могли придушить, схватить за горло, за волосы, испугать; отслеживать интернет-историю; устанавливать чип слежения в машине супруги (чтобы знать, где была и когда); получать все SMS-сообщения, сообщения в , мейлы своей жены; скопировать себе пароли, банковские счета, карточки. Все это проявления насилия, т. к. больше всего на свете агрессор любит контроль.

Источник: https://people.onliner.by/opinions/2018/08/24/nelzya-bit-rebenka

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.